глава шестая

Пушкин

комм. к главе 6

                     
                                           
La,  sotto  i  giorni  nubilosi  e  brevi,
                                           Nasce
  una  gente  a  cui  l`morir  non 
 dole.
                                                                                                      
             Petr.
 

                        1
      Заметив, 
 что  Владимир  скрылся,
Онегин, 
 скукой  вновь  гоним,
Близ 
 Ольги  в  думу  погрузился,
Довольный
  мщением  своим.
За 
 ним  и  Оленька  зевала,
Глазами
  Ленского  искала,
И 
 бесконечный  котильон
Её
  томил,  как  тяжкий  сон.
Но 
 кончен  он.  Идут  за  ужин.
Ночлег 
 готовят  для  гостей; 
Постели
  стелют  от  сеней 
До 
 самой  девичьи.  Всем  нужен
Покойный
  сон.  Онегин  мой
Один 
 уехал  спать  домой.
 
                        2
      Всё  успокоилось:  в  гостиной
Храпит
  тяжёлый  Пустяков
С 
 своей  тяжёлой  половиной.
Гвоздин, 
 Буянов,  Петушков
И
  Флянов,  не  совсем  здоровый,
На 
 стульях  улеглись  в  столовой,
А
  на  полу  мосье  Трике,
В 
 фуфайке,  в  старом  колпаке.
Девицы 
 в  комнатах  Татьяны
И 
 Ольги  все  объяты  сном.
Одна,  печальна
  под  окном
Озарена 
 лучом  Дианы,
Татьяна 
 бедная  не  спит
И 
 в  поле  тёмное  глядит.

                        3
      Его
  нежданным  появленьем,
Мгновенной
  нежностью  очей
И
  странным  с  Ольгой  поведеньем
До
  глубины  души  своей
Она 
 проникнута;  не  может
Никак
  понять  его;  тревожит
Её 
 ревнивая  тоска,
Как
  будто  хладная  рука
Ей
  сердце  жмёт,  как  будто  бездна
Под
  ней  чернеет  и  шумит…
«Погибну, 
 Таня  говорит,  
Но
  гибель  от  него  любезна,
Я 
 не  ропщу:  зачем  роптать?
Не 
 может  он  мне  счастья  дать».
                                                      
                       
 4
 
     Вперёд,  вперёд  моя  исторья!
Лицо
  нас  новое  зовёт.
В
  пяти  верстах  от  Красногорья,
Деревни
  Ленского,  живёт
И
  здравствует  ещё  доныне
В
  философической  пустыне
Зарецкий, 
 некогда  буян, 
Картёжной
  шайки  атаман,
Глава
  повес,  трибун  трактирный,
Теперь 
 же  добрый  и  простой
Отец 
 семейства  холостой,
Надёжный 
 друг,  помещик  мирный
И 
 даже  честный  человек: 
Так 
 исправляется  наш  век.

                       
 5
      Бывало,  льстивый  голос  света
В
  нём  злую  храбрость  выхвалял:
Он, 
 правда,  в  туз  из  пистолета
В 
 пяти  саженях  попадал,
И 
 то  сказать,  что  и  в  сраженье
Раз 
 в  настоящем  упоенье
Он 
 отличился,  смело  в  грязь
С 
 коня  калмыцкого  свалясь,
Как
  зюзя  пьяный,  и  французам
Достался 
 в  плен:  драгой  залог!
Новейший
  Регул,  чести  бог, 
Готовый 
 вновь  предаться  узам,
Чтоб 
 каждым  утром  у  Вери
[41]
В 
 долг  осушать  бутылки  три.

     
                   6
      Бывало,  он  трунил  забавно,
Умел
  морочить  дурака
И
  умного  дурачить  славно,
Иль 
 явно,  иль  исподтишка,
Хоть 
 и  ему  иные  штуки 
Не 
 проходили  без  науки,
Хоть
  иногда  и  сам  впросак
Он 
 попадался,  как  простак.
Умел 
 он  весело  поспорить,
Остро 
 и  тупо  отвечать,
Порой 
 расчётливо  смолчать,
Порой 
 расчётливо  повздорить,
Друзей 
 поссорить  молодых
И 
 на  барьер  поставить  их,

                      
  7
      Иль  помириться  их  заставить,
Дабы
  позавтракать  втроём,
И
  после  тайно  обесславить
Весёлой 
 шуткою,  враньём.
Sed  alia  tempora!  Удалость
(Как  сон  любви,  другая  шалость)
Проходит  с  юностью  живой.
Как  я  сказал,  Зарецкий  мой
Под  сень  черёмух  и  акаций
От  бурь  укрылся,  наконец,
Живёт,  как  истинный  мудрец,
Капусту  садит,  как  Гораций,
Разводит  уток  и  гусей
Да  учит  азбуке  детей.
 
                        8
      Он  был  не  глуп;  и  мой  Евгений,
Не  уважая  сердца  в  нём,
Любил  и  дух  его  суждений,
И  здравый  толк  о  том,  о  сём.
Он  с  удовольствием,  бывало,
Видался  с  ним,  и  так  нимало
Поутру  не  был  удивлён,
Когда  его  увидел  он.
Тот  после  первого  привета,
Прервав  начатый  разговор,
Онегину,  осклабя  взор,
Вручил  записку  от  поэта.
К  окну  Онегин  подошёл
И  про  себя  её  прочёл.

                        9
      То  был  приятый,  благородный,
Короткий  вызов,  иль  картель:
Учтиво,  с  ясностью  холодной
Звал  друга  Ленский  на  дуэль.
Онегин  с  первого  движенья,
К  послу  такого  порученья
Оборотясь,  без  лишних  слов
Сказал,  что  он  всегда  готов.
Зарецкий  встал  без  объяснений;
Остаться  доле  не  хотел,
Имея  дома  много  дел,
И  тотчас  вышел;  но  Евгений
Наедине  с  своей  душой
Был  недоволен  сам  собой.


                       10
      
И  поделом:  в  разборе  строгом,
На  тайный  суд  себя  призвав,
Он  обвинял  себя  во  многом:
Во-первых,  он  уж  был  неправ,
Что  над  любовью  робкой,  нежной
Так  подшутил  вечор  небрежно.
А  во-вторых:  пускай  поэт
Дурачится;  в  осьмнадцать  лет
Оно  простительно.  Евгений,
Всем  сердцем  юношу  любя,
Был  должен  оказать  себя
Не  мячиком  предрассуждений.
Не  пылким  мальчиком,  бойцом, 
Но  мужем  с  честью  и  с  умом.

                       11
      
Он  мог  бы  чувства  обнаружить,
А  не  щетиниться,  как  зверь;
Он  должен  был  обезоружить 
Младое  сердце.  «Но  теперь
Уж  поздно;  время  улетело…
К  тому  ж 
 он  мыслит  в  это  дело
Вмешался  старый  дуэлист;
Он  зол,  он  сплетник,  он  речист…
Конечно,  быть  должно  презренье
Ценой  его  забавных  слов,
Но  шёпот,  хохотня  глупцов…»
И  вот  общественное  мненье
[42]!

Пружина 
 чести,  наш  кумир!
И  вот  на  чём  вертится  мир!

                      
 12
      Кипя  враждой  нетерпеливой,
Ответа  дома  ждёт  поэт;
И  вот  сосед  велеречивый
Привёз  торжественно  ответ.
Теперь  ревнивцу  то-то  праздник!
Он  всё  боялся,  чтоб  проказник
Не  отшутился  как-нибудь,
Уловку  выдумав  и  грудь
Отворотив  от  пистолета.
Теперь  сомненья  решены:
Они  на  мельницу  должны
Приехать  завтра  до  рассвета,
Взвести  друг  на  друга  курок
И  метить  в  ляжку  иль  в  висок.
                     
                       13
      Решась  кокетку  ненавидеть,
Кипящий  Ленский  не  хотел
Пред  поединком  Ольгу  видеть,
На  солнце,  на  часы  смотрел,
Махнул  рукою  напоследок 
 
И  очутился  у  соседок.
Он  думал  Оленьку  смутить,
Своим  приездом  поразить;
Не  тут-то  было:  как  и  прежде,
На  встречу  бедного  певца
Прыгнула  Оленька  с  крыльца,
Подобна  ветреной  надежде,
Резва,  беспечна,  весела,
Ну  точно  та  же,  как  была.
 
                       14
      
«Зачем  вечор  так  рано  скрылись?»
Был  первый  Оленькин  вопрос.
Все  чувства  в  Ленском  помутились,
И  молча  он  повесил  нос.
Исчезла  ревность  и  досада
Пред  этой  ясностию  взгляда,
Пред  этой  нежной  простотой,
Пред  этой  резвою  душой!..
Он  смотрит  в  сладком  умиленье;
Он  видит:  он  ещё  любим;
Уж  он,  раскаяньем  томим,
Готов  просить  у  ней  прощенье,
Трепещет,  не  находит  слов,
Он  счастлив,  он  почти  здоров…

                       15 
      
Да,  да,  ведь  ревности  припадка 
 
Болезнь,  так  точно  как  чума,
Как  чёрный  сплин,  как  лихорадка,
Как  повреждение  ума.
Она  горячкой  пламенеет,
Она  свой  жар,  свой  бред  имеет,
Сны  злые,  призраки  свои.
Помилуй  бог,  друзья  мои!
Мучительней  нет  в  мире  казни
Её  терзаний  роковых.
Поверьте  мне:  кто  вынес  их,
Тот  уж  конечно  без  боязни
Взойдёт  на  пламенный  костёр
Иль  шею  склонит  под  топор.
 
                       16
      
Я  не  хочу  пустой  укорой
Могилы  возмущать  покой;
Тебя  уж  нет,  о  ты,  которой
Я  в  бурях  жизни  молодой
Обязан  опытом  ужасным
И  рая  мигом  сладострастным.
Как  учат  слабое  дитя,
Ты  душу  нежную,  мутя,
Учила  горести  глубокой.
Ты  негой  волновала  кровь,
Ты  воспаляла  в  ней  любовь
И  пламя  ревности  жестокой;
Но  он  прошёл,  сей  тяжкий  день:
Почий,  мучительная  тень!

                       17
      И  вновь  задумчивый,  унылый
Пред  милой  Ольгою  своей,
Владимир  не  имеет  силы
Вчерашний  день  напомнить  ей;
Он  мыслит:  «Буду  ей  спаситель.
Не  потерплю,  чтоб  развратитель
Огнём  и  вздохов  и  похвал
Младое  сердце  искушал;
Чтоб  червь  презренный,  ядовитый
Точил  лилеи  стебелёк;
Чтобы  двухутренний  цветок
Увял  ещё  полураскрытый».
Всё  это  значило,  друзья:
С  приятелем  стреляюсь  я.
   
                       18 
    
Когда  б  он  знал,  какая  рана
Моей  Татьяны  сердце  жгла!
Когда  бы  ведала  Татьяна,
Когда  бы  знать  она  могла,
Что  завтра  Ленский  и  Евгений
Заспорят  о  могильной  сени;
Ах,  может  быть,  её  любовь
Друзей  соединила  б  вновь!
Но  этой  страсти  и  случайно
Ещё  никто  не  открывал.
Онегин  обо  всём  молчал;
Татьяна  изнывала  тайно;
Одна  бы  няня  знать  могла,
Да  недогадлива  была.

                       19
      Весь  вечер  Ленский  был  рассеян,
То  молчалив,  то  весел  вновь;
Но  тот,  кто  музою  взлелеян, 
Всегда  таков:  нахмуря  бровь,
Садился  он  за  клавикорды

И  брал  на  них  одни  аккорды,
То,  к  Ольге  взоры  устремив,
Шептал:  не  правда  ль?  я  счастлив.
Но  поздно;  время  ехать.  Сжалось
В  нём  сердце,  полное  тоской;
Прощаясь  с  девой  молодой,
Оно  как  будто  разрывалось.
Она  глядит  ему  в  лицо.
«Что  с  вами?» 
 так.  И  на  крыльцо.

                       20
      Домой  приехав,  пистолеты
Он  осмотрел,  потом  вложил
Опять  их  в  ящик  и,  раздетый,
При  свечке,  Шиллера  открыл;
Но  мысль  одна  его  объемлет;
В  нём  сердце  грустное  не  дремлет:
С  неизъяснимою  красой
Он  видит  Ольгу  пред  собой.
Владимир  книгу  закрывает,
Берёт  перо;  его  стихи,
Полны  любовной  чепухи,
Звучат  и  льются.  Их  читает
Он  вслух,  в  лирическом  жару,
Как  Дельвиг  пьяный  на  пиру.
 
                       21 
      
Стихи  на  случай  сохранились,
Я  их  имею;  вот  они:
«Куда,  куда  вы  удалились,
Весны  моей  златые  дни?
Что  день  грядущий  мне  готовит? 
Его  мой  взор  напрасно  ловит,
В  глубокой  мгле  таится  он.
Нет  нужды;  прав  судьбы  закон.
Паду  ли  я,  стрелой  пронзённый,
Иль  мимо  пролетит  она,
Всё  благо:  бдения  и  сна
Приходит  час  определённый;
Благословен  и  день  забот,
Благословен  и  тьмы  приход.

                       22
      Блеснёт  заутра  луч  денницы
И  заиграет  яркий  день;
А  я,  быть  может,  я  гробницы
Сойду  в  таинственную  сень,
И  память  юного  поэта
Поглотит  медленная  Лета,
Забудет  мир  меня;  но  ты
Придёшь  ли  дева  красоты,
Слезу  пролить  над  ранней  урной
И  думать:  он  меня  любил,
Он  мне  единой  посвятил
Рассвет  печальный  жизни  бурной!..
Сердечный  друг,  желанный  друг,
Приди,  приди:  я  твой  супруг!..»

                       23
      
Так  он  писал  темно  и  вяло
(Что  романтизмом  мы  зовём,
Хоть  романтизма  тут  нимало
Не  вижу  я;  да  что  нам  в  том?)
И,  наконец,  перед  зарёю,
Склонясь  усталой  головою,
На  модном  слове  
идеал
Тихонько  Ленский  задремал;
Но  только  сонным  обаяньем
Он  позабылся,  уж  сосед
В  безмолвный  входит  кабинет
И  будит  Ленского  воззваньем:
«Пора  вставать:  седьмой  уж  час.
Онегин,  верно,  ждёт  уж  нас».

                       24
      Но  ошибался  он:  Евгений
Спал  в  это  время  мёртвым  сном.
Уже  редеют  ночи  тени
И  встречен  Веспер  петухом;
Онегин  спит  себе  глубоко.
Уж  солнце  катится  высоко,
И  перелётная  метель
Блестит  и  вьётся;  но  постель
Ещё  Евгений  не  покинул,
Ещё  над  ним  летает  сон.
Вот,  наконец,  проснулся  он
И  полы  завеса  раздвинул;
Глядит 
 и  видит,  что  пора
Давно  уж  ехать  со  двора.
           
                       25 
      
Он  поскорей  звонит.  Вбегает
К  нему  слуга  француз  Гильо,
Халат  и  туфли  предлагает
И  подаёт  ему  бельё.
Спешит  Онегин  одеваться,
Слуге  велит  приготовляться
С  ним  вместе  ехать  и  с  собой
Взять  также  ящик  боевой.
Готовы  санки  беговые.
Он  сел,  на  мельницу  летит.
Примчались.  Он  слуге  велит
Лепажа
[43]  стволы  роковые
Нести  за  ним,  а  лошадям
Отъехать  в  поле  к  двум  дубкам.

                       26
      
Опершись  на  плотину,  Ленский
Давно  нетерпеливо  ждал;
Меж  тем,  механик  деревенский,
Зарецкий  жернов  осуждал.
Идёт  Онегин  с  извиненьем.
«Но  где  же, 
 молвил  с  изумленьем
Зарецкий, 
 где  ваш  секундант?»
В  дуэлях  классик  и  педант,
Любил  методу  он  из  чувства,
И  человека  растянуть
Он  позволял  не  как-нибудь,
Но  в  строгих  правилах  искусства,
По  всем  преданьям  старины
(Что  похвалить  мы  в  нём  должны).

                       27 
      «Мой  секундант? 
 сказал  Евгений,  
Вот  он:  мой  друг,  
monsieur  Guillot.
Я  не  предвижу  возражений
На  представление  моё:
Хоть  человек  он  неизвестный,
Но  уж  конечно  малый  честный».
Зарецкий  губу  закусил.
Онегин  Ленского  спросил:
«Что  ж,  начинать?» 
 Начнём,  пожалуй,  
Сказал  Владимир.  И  пошли
За  мельницу.  Пока  вдали
Зарецкий  наш  и  
честный 
 малый
Вступили  в  важный  договор,
Враги  стоят,  потупя  взор. 
 
                       28
      Враги!  Давно  ли  друг  от  друга
Их  жажда  крови  отвела?
Давно  ль  они  часы  досуга,
Трапезу,  мысли  и  дела
Делили  дружно?  Ныне  злобно,
Врагам  наследственным  подобно,
Как  в  страшном,  непонятном  сне,
Они  друг  другу  в  тишине
Готовят  гибель  хладнокровно…
Не  засмеяться  ль  им,  пока
Не  обагрилась  их  рука,
Не  разойтиться  ль  полюбовно?.. 
Но  дико  светская  вражда
Боится  ложного  стыда.
                                    
                       29
      Вот  пистолеты  уж  блеснули,
Гремит  о  шомпол  молоток.
В  гранёный  ствол  уходят  пули
И  щёлкнул  в  первый  раз  курок.
Вот  порох  струйкой  сероватой
На  полку  сыплется.  Зубчатый,
Надёжно  ввинченный  кремень
Взведён  еще.  За  ближний  пень
Становится  Гильо  смущенный.
Плащи  бросают  два  врага.
Зарецкий  тридцать  два  шага
Отмерил  с  точностью  отменной,
Друзей  развёл  по  крайний  след, 
И  каждый  взял  свой  пистолет.

                       30
      
«Теперь  сходитесь».  Хладнокровно,
Ещё  не  целя,  два  врага
Походкой  твёрдой,  тихо,  ровно
Четыре  перешли  шага,
Четыре  смертные  ступени.
Свой  пистолет  тогда  Евгений,
Не  преставая  наступать,
Стал  первый  тихо  подымать.
Вот  пять  шагов  ещё  ступили, 
И  Ленский,  жмуря  левый  глаз,
Стал  также  целить 
 но  как  раз
Онегин  выстрелил…  Пробили
Часы  урочные:  поэт
Роняет  молча  пистолет,

                       31
      
На  грудь  кладёт  тихонько  руку
И  падает.  Туманный  взор
Изображает  смерть,  не  муку.
Так  медленно  по  скату  гор,
На  солнце  искрами  блистая,
Спадает  глыба  снеговая.
Мгновенным  холодом  облит,
Онегин  к  юноше  спешит,
Глядит,  зовёт  его…  напрасно:
Его  уж  нет.  Младой  певец 
Нашёл  безвременный  конец!
Дохнула  буря,  цвет  прекрасный
Увял  на  утренней  заре,
Потух  огонь  на  алтаре!..

                       32
      Недвижим  он  лежал,  и  странен
Был  томный  мир  его  чела.
Под  грудь  он  был  навылет  ранен;
Дымясь,  из  раны  кровь  текла.
Тому  назад  одно  мгновенье
В  сём  сердце  билось  вдохновенье,
Вражда,  надежда  и  любовь,
Играла  жизнь,  кипела  кровь, 

Теперь,  как  в  доме  опустелом,
Всё  в  нём  и  тихо  и  темно;
Замолкло  навсегда  оно;
Закрыты  ставни,  
окны  мелом 
Забелены.  Хозяйки  нет.
А  где,  бог  весть.  Пропал  и  след.
                                                    
                       33 
      
Приятно  дерзкой  эпиграммой
Взбесить  оплошного  врага;
Приятно  зреть,  как  он,  упрямо
Склонив  бодливые  рога,
Невольно  в  зеркало  глядится
И  узнавать  себя  стыдится;
Приятней,  если  он,  друзья,
Завоет  сдуру:  это  я!
Ещё  приятнее  в  молчанье
Ему  готовить  честный  гроб
И  тихо  целить  в  бледный  лоб
На  благородном  расстоянье;
Но  отослать  его  к  отцам
Едва  ль  приятно  будет  вам.

                       34
      
Что  ж,  если  вашим  пистолетом
Сражён  приятель  молодой,
Нескромным  взглядом,  иль  ответом,
Или  безделицей  иной
Вас  оскорбивший  за  бутылкой,
Иль  даже  сам  в  досаде  пылкой
Вас  гордо  вызвавший  на  бой,
Скажите:  вашею  душой
Какое  чувство  овладеет,
Когда  недвижим,  на  земле
Пред  вами  с  смертью  на  челе,
Он  постепенно  костенеет,
Когда  он  глух  и  молчалив 
На  ваш  отчаянный  призыв?

                       35
      В  тоске  сердечных  угрызений,
Рукою  стиснув  пистолет,
Глядит  на  Ленского  Евгений.
«Ну,  что  ж?  убит»,  решил  сосед.
Убит!..  Сим  страшным  восклицаньем
Сражён,  Онегин  с  содроганьем
Отходит  и  людей  зовёт.
Зарецкий   бережно  кладёт
На  сани  труп  оледенелый;
Домой  везёт  он  страшный  клад.
Почуя  мёртвого,  храпят
И  бьются  кони,  пеной  белой
Стальные  мочат  удила,
И  полетели  как  стрела.

                       36
      Друзья  мои,  вам  жаль  поэта: 
Во  цвете  радостных  надежд,
Их  не  свершив  ещё  для  света,
Чуть  из  младенческих  одежд,
Увял!  Где  жаркое  волненье,
Где  благородное  стремленье
И  чувств  и  мыслей  молодых,
Высоких,  нежных,  удалых?
Где  бурные  любви  желанья,
И  жажда  знаний  и  труда,
И  страх  порока  и  стыда,
И  вы,  заветные  мечтанья,
Вы,  призрак  жизни  неземной,
Вы,  сны  поэзии  святой!
         
                       37
      Быть  может,  он  для  дела  мира
Иль  хоть  для  славы  был  рождён;
Его  умолкнувшая  лира
Гремучий,  непрерывный  звон
В  веках  поднять  могла.  Поэта
Быть  может,  на  ступенях  света
Ждала  высокая  ступень.
Его  страдальческая  тень,
Быть  может,  унесла  с  собою
Святую  тайну,  и  для  нас
Погиб  животворящий  глас,
И  за  могильною  чертою
К  ней  не  домчится  гимн  времён,
Благословение  племён.

                       
38
      
Исполня  жизнь  свою  отравой,
Не  сделав  многого  добра,
Увы,  он  мог  бессмертной  славой
Газет  наполнить  нумера.
Уча  людей,  мороча  братий,
При  громе  плесков  иль  проклятий,
Он  совершить  мог  грозный  путь,
Дабы  последний  раз  дохнуть
В  виду  торжественных  трофеев,
Как  наш  Кутузов  иль  Нельсон,
Иль  в  ссылке,  как  Наполеон,
Иль  быть  повешен,  как  Рылеев,
К  свободе  ревностью  горя,
Подъявший  руку  на  царя.

                       39
      
А  может  быть  и  то:  поэта
Обыкновенный  ждал  удел.
Прошли  бы  юношества  лета:
В  нём  пыл  души  бы  охладел.
Во  многом  он  бы  изменился,
Расстался  б  с  музами,  женился,
В  деревне  счастлив  и  рогат
Носил  бы  стёганый  халат;
Узнал  бы  жизнь  на  самом  деле,
Подагру  б  в  сорок  лет  имел,
Пил,  ел,  скучал,  толстел,  хирел,
И,  наконец,  в  своей  постеле
Скончался  б  посреди  детей,
Плаксивых  баб  и  лекарей.

                       40
      Но  что  бы  ни  было,  читатель,
Увы,  любовник  молодой,
Поэт,  задумчивый  мечтатель,
Убит  приятельской  рукой!
Есть  место:  влево  от  селенья,
Где  жил  питомец  вдохновенья,
Две  сосны  корнями  срослись;
Под  ними  струйки  извились
Ручья  соседственной  долины.
Там  пахарь  любит  отдыхать,
И  жницы  в  волны  погружать
Приходят  звонкие  кувшины;
Там  у  ручья  в  тени  густой
Поставлен  памятник  простой.
                                     
                       41
      Под  ним  (как  начинает  капать
Весенний  дождь  на  злак  полей)
Пастух,  плетя  свой  пёстрый  лапоть,
Поёт  про  волжских  рыбарей;
И  горожанка  молодая,
В  деревне  лето  провождая,
Когда  стремглав  верхом  она
Несётся  по  полям  одна,
Коня  пред  ним  остановляет,
Ремянный  повод  натянув,
И,  флёр  от  шляпы  отвернув,
Глазами  беглыми  читает
Простую  надпись 
 и  слеза
Туманит  нежные  глаза.

                       42
      И  шагом  едет  в  чистом  поле,
В  мечтанья  
погрузясь,  она;
Душа  в  ней  долго  поневоле
Судьбою  Ленского  полна;
И  мыслит:  «Что-то  с  Ольгой  стало?
В  ней  сердце  долго  ли  страдало,
Иль  скоро  слёз  прошла  пора?
И  где  теперь  её  сестра?
И  где  ж  беглец  людей  и  света,
Красавиц  модных  модный  враг,
Где  этот  пасмурный  чудак, 
Убийца  юного  поэта?»
Со  временем  отчёт  я  вам 
Подробный  обо  всём  отдам,

                       43
      Но  не  теперь.  Хоть  я  сердечно
Люблю  героя  моего,
Хоть  возвращусь  к  нему,  конечно.
Но  мне  теперь  не  до  него.
Лета  к  суровой  прозе  клонят,
Лета  шалунью  рифму  гонят,
И  я 
 со  вздохом  признаюсь  
За  ней  ленивей  волочусь.
Перу  старинной  нет  охоты
Марать  летучие  листы;
Другие  хладные  мечты,
Другие,  строгие  заботы
И  в  шуме  света  и  в  тиши
Тревожат  сон  моей  души.

                       44
      Познал  я  глас  иных  желаний,
Познал  я  новую  печаль;
Для  первых  нет  мне  упований,
А  старой  мне  печали  жаль.
Мечты,  мечты!  где  ваша  сладость?
Где,  вечная  к  ней  рифма,  младость?
Ужель  и  вправду,  наконец,
Увял,  увял  её  венец?
Ужель  и  впрямь  и  в  самом  деле
Без  элегических  затей
Весна  моих  промчалась  дней
(Что  я  шутя  твердил  доселе)?
И  ей  ужель  возврата  нет?
Ужель  мне  скоро  тридцать  лет?
                                            
                       45
      
Так,  полдень  мой  настал,  и  нужно
Мне  в  том  сознаться,  вижу  я.
Но  так  и  быть:  простимся  дружно,
О,  юность  лёгкая  моя!
Благодарю  за  наслажденья,
За  грусть,  за  милые  мученья,
За  шум,  за  бури,  за  пиры,
За  все,  за  все  твои  дары;
Благодарю  тебя.  Тобою,
Среди  тревог  и  в  тишине,
Я  насладился…  и  вполне;
Довольно!  С  ясною  душою
Пускаюсь  ныне  в  новый  путь
От  жизни  прошлой  отдохнуть.
 
                       46
      
Дай  оглянусь.  Простите  ж,  сени,
Где  дни  мои  текли  в  глуши,
Исполнены  страстей  и  лени
И  снов  задумчивой  души.
А  ты,  младое  вдохновенье,
Волнуй  моё  воображенье,
Дремоту  сердца  оживляй,
В  мой  угол  чаще  прилетай,
Не  дай  остыть  душе  поэта.
Ожесточиться,  очерстветь,
И,  наконец,  окаменеть
В  мертвящем  упоенье  света.
Среди  бездушных  гордецов,
Среди  блистательных  глупцов,

                       
47 
      
Среди  лукавых,  малодушных
Шальных,  балованных  детей,
Злодеев  и  смешных  и  скушных,
Тупых,  привязчивых  судей,
Среди  кокеток  богомольных,
Среди  холопьев  добровольных,
Среди  вседневных,  модных  сцен,
Учтивых,  ласковых  измен,
Среди  холодных  приговоров
Жестокосердой  суеты.
Среди  досадной  пустоты
Расчётов,  дум  и  разговоров,
В  сём  омуте,  где  с  вами  я 
Купаюсь,  милые  друзья
[44].

                           47 – 4

van-osmos@yandex.ru

ПРОДАЁТСЯ  ЗЕМЛЯ  В  ЛЕНИНГРАДСКОЙ  ОБЛАСТИ